larissa955 (larissa955) wrote,
larissa955
larissa955

легкое тяжелое 80-х...оля, вспомни!


 

      Старый «Новый рассказ». (1985)

 

 

 

 

Разговор со своим двойником.

 

Когда   раздвинут занавес, когда…

- Благодарю тебя, что мы не вместе!

- О чем ты, право?

- Ожидала лести, не мне принадлежавшая судьба?

- О чем ты, право?

- Как же я устала…

- И мне бы не устать!

- Тебе пристало!

- Убийственен мой суд!

- Не жду суда!

- Тебе невнятен смысл о женской доле…Расплатишься!

- Ох, не смеши меня.

- …Безумство Федры радует тебя, а плачешь по счастливой Дездемоне. Все у тебя не так. Наперекос.

- Ну научи! Послушной ученицей…

- Ах, сколько раз уже!

- Довольно злиться!

-…есть розы без шипов, но чтоб шипы без роз!

- Гордись, напомнила, что стою грош!

- Себе судь я ты без моих забот. Сказала же: сама себе!..Ну вот, смеялась надо мной,- теперь ревешь! Ты как стихи – запутанная крайность: отчаянье и мрак…

- …а я добавлю, раз крайность я, всего превыше ставлю – любовь и свет, рождение и …

- Ярость?

- Ах, умница, так не пристало Быту! Играем ну совсем не по ролям, я поняла,

Не свита – короля, король – сопровождающую свиту!

 

 

Дверь дернулась и надрывно заскрипела.

- Ну чего звонишь? Не закрыто же…Дверь еще скрипит, все как с ума посходили.

В комнате было душно, но был запах молочного цвета, запах радости, протертых супчиков и манных каш. Я высыпала яблоки на кухонный стол и босиком прошла в комнату.

- Ну чего ты? Спит он, ни фига не слышит. Иди сюда,- Наташка выглянула из ванной, и грохот воды заглушил ее голос. Она полоскала пеленки, мокрые волосы были стянуты аптечной резинкой в куцый хвост – он мотался в разные стороны.

- Слесаря вызвала, третий день жду. Сходи, а? Поругайся…- она присела на край ванны, вытерла о подол короткого халата мокрые ладошки, взглянула на меня с пониманием бесперспективности.- « Хотя ладно… Чего творит! От груди отказался, орет каждую ночь».- « Алешка?» - « Ну не слесарь же». Мы захохотали враз и одинаково, схватившись за руки. Наташка отдышалась первая, выдохнула: «Все с ума посходили…Тебя накормить?»

«Васильев звонил?»- спросила я и тут же испугалась. Было от чего.

-Ну заладили: Васильев, Васильев…Сын у меня! Все!  Господи, чего мне надо? Ну, вот чего тебе надо, дуре? К травке поближе….никак не поймешь? Толстеть надо, огурцы солить. Так до сорока и будешь бегать, в морщинах вся?

Я  молча встала и начала выкручивать белье.

- Себя лучше пожалей!- она вырвала мокрый жгут из моих рук, больно полоснув  мне по щеке.

 

Закрывая дверь, я услышала: «Накормить тебя? Господи…все с ума посходили…»

Телефонный аппарат был занят. В его целлофане приплясывало нечто хрупкое, легкое, щебечущее: «…а кто еще будет? Да? А Толик? А Митька? Без Петрунькова обойдемся…А Макс? А Костик с Мишкой?» Я не стала дожидаться перечисления всех возможных перспектив лепечущего возраста и постучала монеткой по стеклу. В стекле рядом с девочкой я увидела отражение своего лица. Я видела ее и себя. А она пока только себя.

- Я вот чего…Васильев предлагает тебе кафедру архитектуры, они там чего-то экспериментируют, даже с деньгами без напряга.

Наташка молчала.

-Слышишь меня? Твоя композиция прошла на ура, Васильев в восторге, меня подослал, а ты меня по морде…

Моих обид Наташка не уловила.

-Чего-чего? Это то старье? Чего бы понимали. Столько лет прошло! Что я сейчас могу…

- Ты все можешь,- сказала я и повесила трубку.

Наташка была талантливым художником. Ее витражи производили впечатление взрыва и света. Во всяком случае, на меня. Как могли эти худенькие руки подчинять себе такое грубое, мужское, тяжелое: металл, колотые камни цветного стекла – через преодоление материала? Или это было выявление его скрытых возможностей, скрытых для глухого сердца, бедного ума и нищего глаза – до духовности, до- примеривания чуда к себе и приближения его к совершенству? Я застывала в восторге и невозможности до конца понять, как, наверное, первобытный человек застывал перед молнией. Здесь жили звезды и планеты, черные реки и голубые травы, гибкие звери и бег человека, желтые рыбы и летящие ангелы, проглядывало одиночество смерти и звучала высокая нота любви. Я не знаю, как она это делала. Ее мастерская, всегда захламленная, с ужасающего вида торчавшими по углам металлическими каркасами, грудами сколотого стекла, и сама она, в черном рваном фартуке, злая и много курившая. Нет, именно так мог творить бог. Если он был творцом.

Я любила забегать сюда вечером. Она махала мне из окна, в сумерках мы пили чай.

- Я первая отказалась от краски, только органика, только природа. А они: Матисс, Донателло…

-А ты?

-А я Звонарева…Я очень в себя верю.

И, будто смутившись: «Ты видела на улицах эту жуткую мозаику, а витражи так называемые в окнах забегаловок? Потому и забегаловки, что в окнах зрелище не для слабых нервов».

           В домоуправлении меня долго гоняли по кабинетам, последней инстанцией был закуток, где сидело человек 10. Они посмотрели на меня: женщины вверх, мужчины вниз, и синхронно отвернулись.

Мой вопрос повис в воздухе. Я абсолютно не авторитетна: худая, длинная, с косичкой, недоразумение какое-то…И вот тогда (не знаю как это вышло) я почувствовала свежесть ярости и радость гнева. Мне все стало ясно и понятно, ведь за моей спиной стояли гении и пророки, творцы, Наташка, художник и поэт, рожденная, чтобы творить красоту и добро, изменять мир до счастливых пределов…Я защищала беззащитных, потому что творец всегда беззащитен перед рылом казенщины. Видимо, я кричала. Помню, что меня усадили и совали в сжатый кулак стакан с водой. Пожилая женщина склонилась ко мне, глаза ее были словно заплаканы. Мне захотелось что-нибудь сказать ей, чтобы успокоить… Вот так всегда: увидев у зла человеческое лицо, я сразу иду на попятную…

-Кипяченая?- промямлила я.

-Нет, сырая,- испугалась она,- скипятить?

Я быстро шла. От ветра и стыда горели щеки. Из-за слесаря поднимать такой шум! Неврастеничка и дура! Творцы, пророки…Ну, хоть у пророка и творца будет унитаз в порядке. Как глупо, глупо…

   А вообще это был мой день рождения. Мне исполнилось 30 лет.

Ольге я позвонила в лабораторию. Мне захотелось поговорить с ней непременно сейчас, спросить, что делать дальше, а она бы спросила, как я, такая «умничка», дошла до жизни такой, помолчала бы для приличия, а потом взахлеб стала бы говорить о своих малышах. Она работала в больнице медсестрой детского отделения. Вообще-то она закончила тот же архитектурный, что и Наташка, но пять лет назад ушла санитаркой, а на вечернем  выучилась на медсестру. Ну, что еще о ней? Еще была счастлива…(«Персонала, наверное, не хватает? Горшки выносишь, штаны меняешь…- Наташка очень сердилась на Ольгу).  А Ольга улыбалась. Она была необыкновенно красива, и все на ней было тоже красиво, словно становилось ее собственной кожей, ее сутью, так редко бывает, правда! Она несколько раз была замужем, но как-то вовремя убегала, когда отношениям уже грозило медленное умирание, но еще памятен был бег, усталое и счастливое утро и белый, как в детстве, день. И потому – от незавершенности и удивления – бывшие мужья любили ее, и каждый день кто-нибудь ждал ее у ворот больницы. («Придумываешь!  Алексеев, тот просто рядом работает, над диссертацией томится, я ему материал собираю. А Матвей женился. Радостью делится»)

-Каждый день делится?

- Ну что ты в самом деле…Раза два забегал.

- Оль, скажи, почему у тебя так?

- Как?

- Просто…

-Ты думаешь? (Лицо задумчивое, уже не здесь)

Легкое дыхание. Все рядом с ней были счастливы.

Откуда у меня эта связанность по рукам и ногам, эта постоянная тревога и тяжесть, эта… Я работала в статистическим управлении и по ночам писала детские рассказы. В них я пыталась представить мир с уровня присевшего взрослого. Взрослых я не очень любила, попросту боялась их.

    Ольга была на обходе. Уходя из ворот больницы, я взглянула вверх. Она промелькнула за окнами в дробном полете, исчезая в простенках и появляясь видением белого ангела.

   Деревья были еще зеленые, но листья, сухие и свернутые в трубочки, уже летели по ветру, и все в природе было мудро и грустно.

Я ходила долго, чтобы устать и почувствовать в себе Ольгино дыхание и счастье и беду Наташкиной звезды. И походка моя становилась напряженней и легче ( усталому и голодному одинаково знакомо мужество: надо только еще немного потерпеть!), и ухо различало множество ранее не слышимых звуков: посвисты и шорохи, шепоты и крики,- все осенние звуки, жившие в природе, продолжались во мне, сплетались в слова, в страницы, в мои пока еще не написанные книги. « Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…» Но нам не дано предугадать, как отзовется в нас жест, взгляд, прикосновение, будет чудом или проклятием, закостенеет в протест или сожмет горло жалостью. Дрессировка или любовь? Раскроется душа или сожмется и сморщится? Нам не дано понять, каким образом то, что в нас сеялось неутомимо, целенаправленно и ежечасно,- школьным уроком, домашней нотацией,- вызревает в протест, неприятие, обиду, а бывает так – вдруг внезапно и просто захочется добра, всем-всем непременно, только потому, что пахнет сухой травой, долетит странная мучительная музыка, человек незнакомый скажет «не бойтесь» и придержит у ноги собаку.

- Не бойтесь!

-Помогите же мне,- я рванулась, и поводок обвился вокруг моих ног.

-…Это Вы мне помогите,- освобождая мою ногу, снизу вверх сказал он.

 

   - Это моя дочка. А это моя жена.

С ума сойти. Зазвал женщину в гости, фотографии родственников показывает. А я не могла не пойти. Это был человек, за которым идешь и беспричинно ощущаешь счастье, а может, не счастье, а просто подаренный в серые будни праздник. Это был тот человек, который появляется во множестве призраков в течение тридцатилетней жизни, и все-таки бывает единственным.

 

    -Вот это да! Это действительно ты?

Мы встречались периодически, поквартально, празднично: он мог наблюдать меня в старой беличьей шубке, потом в куртке и шапке в сеточку, потом был желтый дождевик, складывающийся в блестящую сумку;( той осенью, бродя по лесу мы набрали полный дождевик грибов, и до самого снега меня преследовал сумасшедший грибной запах). И, наконец, индийское платье, оно помнило переполненные электрички и оберегающее тепло ладоней… Мы все время куда-то бежали, ехали, как будто что-то могло измениться, если не останавливаться…

Сейчас я была в дождевике и кепке.

- Нет, правда, это ты  и продолжаешь реально существовать?

-Даже более того. Вчера я был у твоего дома в 5 часов утра.

-Не пугай меня.

-Нет, не развод и не вытрезвитель.

- Нравственные искания, я понимаю.

-…твой двор печальный, маленький и грязный, как потерянный пес. А скамейка совсем ушла в землю.

- Что-что?

-…но он осветился до необозримых пределов, когда ты вышла из подъезда. Ты была ненакрашеная и злая, и очень торопилась. И это было прекрасно.

-Все?

-Все.

-Мог бы не напрягаться. Не люблю когда врут.

Это было не по правилам, я сама начала эти жестокие игры: быть счастливой вопреки реальности (фото некрасивых родственников), я была не права, но остановиться уже не могла.

-Следующее у нас что? Будет зима. Не надейся узнать меня. Шубу сожрала моль.

Мы стояли в стеклянном переходе над эстакадой, под нами плыли разноцветные машины, показывая пыльные спины, как серые скользкие рыбы. Мне захотелось прыгнуть. И я прыгнула, нелепо упав в своем желтом дождевике. Сначала он надулся как парус, а потом прилип и смешался с грязью и кровью; взвизгнули тормоза, заскрежетало железо, взметнулся вихрь стекла из расплющенных окон…В природе ничего не изменится, ветер будет гнать сухие трубочки листьев, толпа придет и толпа пройдет, чтобы досмотреть программу «Время». Наташка узнает и сделает умопомрачительный витраж ( поэтов и художников создает только огонь страданий), а Ольга будет сильнее бояться за жизнь чужих своих малышей.

-А я?

Он смотрел на меня с таким отчаянием, как смотрит его песик, когда хозяин уходит и неизвестно, когда вернется, как смотрит мать на заболевшего ребенка, и надо что-то делать, остановить или там ставить градусник и вызывать врача, но боль связала руки и ноги и, если мысль пытается спрятаться за разумными доводами, то чувство, не умея лицемерить, кричит и плачет.

- А у меня сегодня день рождения.  Пойдем…пойдем, я покажу тебе новый рассказ.


Tags: 80-е годы, рассказы, стихи
Subscribe

  • (no subject)

    только там хорошо, где ты нов: не заведом, не дознан, не вызнан Спрашивает меня, стОит ли. Ну, там жить им вместе, не жить, не замуж же щас ей…

  • (no subject)

    все новенькие фильмы - про эскортниц, проституток, моделей и тд, надоело. Я б щас с удовольствием посмотрела бы фильм про доярок. Вот она выходит на…

  • (no subject)

    ** Модным стало понятие "послесмертная уборка", есть даже книжки на эту тему. Не знаю, как относиться к этому. Ну, понятно: если есть своя дачка,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments